Памятуя о тех двухстах миллиардах долларов

Памятуя о тех двухстах миллиардах долла­ров, которые Америка ежегодно теряет на конку­ренции с российской нефтью, вам могут выде­лить, ну, десять, двадцать миллиардов. Короче, денег хватит, чтобы не только купить на корню телевидение и газеты, но и запустить собствен­ный спутник. Это удобно, знаете ли. Свои теле­каналы. Возможность вещать на всю Россию. Двадцать четыре часа в сутки агитации в пользу вашей кандидатуры.

—  А какой интерес у американцев? — осто­рожно спросил Николаев.

—  У республиканцев, — педантично поправил Гливаков. — Интерес у них прямой. Когда вы станете президентом, вы первым делом (помня, кто привел вас к власти и чьи интересы вы выра­жаете) введете субсидии на энергоносители для российских обработчиков. А также резко снизи­те поставки сырья на мировой рынок, поскольку его и без того не хватает для собственных произ­водителей.

—  Я так и сделаю! — кивнул Николаев. — И без всяких американцев.

—  Вот видите, какая вы удобная фигура, — улыбнулся Гливаков. — Но эти ваши шаги вызо­вут крайне резкую реакцию МВФ. Вам предъ­явят ультиматум. Предоставление дальнейших кредитов и отсрочка по долгам будут поставлены в зависимость от возвращения к прежней по­литике.

—  При Иосифе Виссарионовиче мы, слава тебе Господи, жили, крепли и ни в чьем благосло­вении не нуждались.

—  Да, да, — кивнул Гливаков. — И ваше ок­ружение, и внутренняя изначальная логика ва­ших действий будут толкать вас к политике само­изоляции. В результате каспийская, а также тен-гизская нефть пойдет не через Россию, принося ей миллиардные прибыли и огромное влияние в мире, а через Закавказье — в Турцию. Или морем — че­рез Дарданеллы. Американцам не придется, таким образом, списывать в утиль свой шестой флот.

—  Ну, это еще надо все детально просчитать, — засопел Николаев.

—  Все уже давно просчитано, вы можете не беспокоиться, — улыбнулся советник. — Далее. Ваш фактический разрыв с МВФ приведет к тому, что будут предъявлены к немедленному погаше­нию все долги. Разумеется, оплатить вы их не сможете. В результате Россию объявят банкро­том, на все ее зарубежные счета наложат арест. Всякая торговля, в том числе нефтью и газом, остановится. Рынок мгновенно, прочно и навсегда займут американцы. Все! Игра сделана. Может быть, вы получите из штаб-квартиры республи­канцев открытку с поздравлениями по поводу успешного завершения операции.

Николаев долго и сосредоточенно молчал. За­тем посмотрел на своего визави и сердито рявкнул:

—  Так какого дьявола тогда вы навязываете мне этих американцев!

—  Уясните вы себе наконец, — сердито про­говорил Гливаков, — они уже в игре, шарик пу­щен, механизм включен, часы тикают...

—  Ничего не понимаю!

Если вы откажетесь, они сделают ставку на произнес политический советник. — Тем более что одна темная история, которая мне непонят­на, заставляет испытывать беспокойство.

—    Боже мой, что еще?

—    Вы стали каким-то нервным, — не без ед­кости заметил Гливаков.

—    С вами станешь... Так что там случилось?

—    По моим данным, Нужкин работал в Рос­сии на пару с неким Джеком Барнетом. Именно с ним он посетил Горинского в его банке. А за­тем... — Гливаков развел руками: — Затем Бар-нет куда-то пропадает, и его следы теряются. Мой источник никакой информацией на сей счет не располагает. И я просто ума не могу приложить...

—    Кажется,, к нам это не имеет прямого отно­шения, — отмахнулся Николаев. — Не будем за­бивать голову всякой ерундой. У нас и без того проблем хватает. Расскажите-ка лучше диспози­цию сегодняшнего торжества. — Николаев вздох­нул. — Дожили! Точно воры в законе, устраива­ем сходку под видом семейного торжества...

Гливаков пожал плечами.

—    Воры в законе неспроста такой тактики при­держиваются. Жизнь заставляет. И мы с вами тоже живые люди. Рождаемся, женимся, плодимся... Отмечаем юбилеи. И заодно обмениваемся мне­ниями по интересующему нас кругу вопросов. Это так естественно...

—    Где же мы будем сегодня обмениваться? — усмехнулся Николаев.

—    На даче у Федюшкина.

—   У Федюшкина, у Федюшкина, — наморщил лоб Николаев, припоминая.

—   Он первый замминистра металлообрабаты­вающей промышленности, — сказал Гливаков.

Ах, Валерий Сергеевич! — сообразил Ни­колаев. — Так, так...

—   Кстати, у него и впрямь день рождения. Вы привезли подарок?

—   Конечно. Лучшее, что выпускает наш часо­вой завод. В золотом корпусе.

—   Годится, — кивнул советник. — Не понра­вится, отдаст внуку. Тому будет чем в карты оты­грываться.

Николаева несколько задело такое пренебре­жительное отношение к его подарку, но он не показал виду.

—   Итак, кто же там будет? — поинтересо­вался он.

—   Разумеется, сам Федюшкин, оба американ­ца, Горинский со своей свитой... Не знаю, кого он притащит. И еще одна личность...

—   Что-то меня настораживает эта личность, — Николаев поднял глаза на своего политического советника.

—   Мне он тоже внушает большие опасения.

—   Кто это?

—   Некто Михаил Васильевич Круглое, дирек­тор крупной Сибирской ГЭС, кажется, где-то в Чернодонске. Тоже, между прочим, Герой Соци­алистического Труда.

—   И откуда же он взялся?

3 Зак. № 1

66

ГЕОРГИЙ ПОДЛЕССШХ

—      Насколько я понимаю, Круглов — протеже Горинского.

Присоеденение стрелок к модулям

Присоединить уже созданные стрелки к модулям поведения на декомпозированной диаграмме можно, выделив необходимую стрелку мышкой и протянув ее до модуля, к которому она должна быть присоединена (при этом на модуле должен подсветиться большой треугольник) и щелкнуть по модулю. Если же одна стрелка должна быть присоединена к нескольким модулям, то следует, после выполнения предыдущей операции, выбрать на панели инструментов объект  и щелкнуть по стрелке, от которой следует отделить ветвь, а далее – по модулю, к которому следует присоединить. При этом можно оставить название стрелки единым, а можно переназвать каждый участок после ветвления. Стрелки могут не только ветвиться, но и объединятся, т.е. два (или более) модулей могут иметь общий выход. В диаграммах используются так называемые туннели, которые позволяют, в случае если появление некоторой стрелке на родительской диаграмме не оправданно, показать на дочерней диаграмме, что стрелка существует или входит в модель. Кроме того, туннель может быть использован для обозначения стрелки, идущей от родительского модуля поведения к дочернему и означать, что эта связь является неопределенной.

В случае, если нужно ввести новую стрелку, которая будет соединять два (или более) уже существующих модуля, то необходимо, выбрав соответствующий компонент на панели инструментов, сначала клацнуть на модуле, из которого будет выходить стрелка, а затем на модуле в который она будет входить. Причем в зависимости от того, откуда выходит/входит стрелка можно отметить следующие случаи: выход-вход, выход-управление, выход-механизм, выход- обратное управление, выход- обратный вход. Отношение выход-вход отражает ситуацию, когда одно действие предшествует другому; выход-управление – один модуль поведения контролирует как другой модуль поведения трансформирует вход в выход; выход-механизм – выход одного модуля является средством реализации другого модуля; выход- обратное управление – выход модуля меньшего доминирования влияет на вход модулю большего доминирования; выход- обратный вход – выход модуля меньшего доминирования становится входом модулю большего доминирования или результаты используются повторно.

4.   Настройка диаграммы. При работе с диаграммами в BPWin 4.0 может возникнуть проблема с выводом названий объектов на экран – для этого необходимо настроить шрифт диаграммы: щелкните по свободному месту диаграммы правой клавишей мыши и в контекстном меню выберите пункт – «Parent Diagram Text Font», после чего в открывшемся окне выберите шрифт поддерживающий русский язык, а затем установите флажок «Change all occurrences of this font in this model» в включено. Теперь все надписи к объектам, а также верхний колонтитул диаграммы, будут отражаться на русском языке. Для того, чтобы названия в нижнем колонтитуле диаграммы отражались на русском, следует проделать аналогичные действия, только в контекстном меню выбрать пункт «Parent Diagram Title Text Font».

В верхнем колонтитуле диаграммы может отражаться следующая информация: Used at (отражается информация о том, где родительский модуль поведения вызывается с помощью стрелки), Author (Автор модели), Project (название модели), Date (дата создания модели), Rev (дата последнего изменения модели), Notes 1–10 (когда модель корректируется вручную, автор отмечает каждый раз когда что-то меняет на диаграмме), Status = {Working, Draft, Recommended, Publication} (статус отражает стадию рассмотрения модели: новая модель или важные изменения или новый автор; модель достигла определенного уровня одобрения и может быть передана для оценки рецензентам; модель была оценена и одобрена и в ней не ожидается изменений; модель готова к опубликованию), Reader (имя изучающего модель), Date (дата изучения модели), Context (эскиз контура модуля поведения на родительской диаграмме. Кроме того, отражает уровень декомпозиции диаграммы. Если TOP – контекстная диаграмма, иначе – Node number или номер модуля поведения, который является родительским для этой диаграммы).

В нижнем колонтитуле можно отразить следующую информацию: Node (номер модуля поведения, который является родительским для этой диаграммы), Title (название модуля поведения, который является родительским для этой диаграммы), Number or C-Number (уникальный номер, определяющий текущую версию данной диаграммы), Nmb (номер страницы).

1.3 Исходные данные

Существует информационная система предприятия,  в которой можно выделить 3 вида информации:

1. Информация, уже имеющаяся в других информационных системах организации;

2. Покупаемая информация – например базы данных по законодательству;

3. Самостоятельно собираемая информация.

В данной лабораторной работе следует исследовать сбор информации внутри предприятия, выявить недостатки и построить алгоритм принятия решения.

 Информация, уже имеющаяся в других информационных системах организации (табл. 4).

Я прошел через другой вход.

11нетолст я получил ОТ наших коллег В ТОЧ­НОМ соответствии с установленным порядком, — < покойно ответил он. — Вот разрешение.

Иван Иванович мельком взглянул и остался вполне удовлетворен.

—    Как вы сумели пронести оружие в Дом пра­вительства? — Наконец, прозвучал вопрос, кото­рый человек в штатском больше всего хотел и одновременно страшился задать. Ведь если вы­яснится, что его люди прохлопали... Простым раз­бором полетов дело не ограничится, и наверняка последуют оргвыводы.

—    Я прошел через другой вход. Вместе с пер­вым вице-премьером Александровым, — ответил Николаев.

—    Вы с ним знакомы?

—    Да, он подвез меня.

Иван Иванович облегченно откинулся на спин­ку кресла, и по губам его впервые скользнула

улыбка.

—  Понятно, — произнес он. — Теперь понят­но. Но тем не менее проносить оружие в Дом правительства категорически запрещено. Вы должны были знать.

Николаев пожал плечами.

—  Представьте себе, я не знал. Меня никто ни о чем не спрашивал и не проверял... А, кроме того, я сегодня прямо с поезда и даже в гостини­цу не заезжал, боясь опоздать на заседание пра­вительства. Где я должен был оставить пистолет? На вокзале, в камере хранения?

За долгие годы службы опытнейший Иван Ива­нович был многажды бит, так что за него можно было дать даже не двух, а десяток небитых, и весьма поднаторел в интригах. Он понимал, ви­дел и чувствовал, что перед ним сидит именно генерал от ВПК, а не провокатор и не агент од­ной из многочисленных спецслужб, которая не то проводит плановую проверку, не то плетет какую-то сеть, которая может ненароком повре­дить его карьере... Но именно в силу своей много­опытности он не мог, после выяснения формаль­ностей, вот так сразу и вдруг отпустить свою жер­тву, а продолжал зудеть и зудеть, задавая вопро­сы по второму и третьему разу. Впрочем, его мож­но было понять. В конце концов, не каждый день на выходе из Дома правительства задерживают посетителей с боевым пистолетом в кармане. И надо еще было сообразить, докладывать ли на­верх об этом инциденте, в котором неизбежно будет фигурировать и фамилия первого вице-пре­мьера, известного своим крутым нравом, и кому именно докладывать, и как докладывать? Или все же лучше придержать эту историю до поры до времени в собственном досье?.. Было о чем заду­маться!

Наконец, это бесконечное хождение по кругу окончательно надоело^задержанному, и он щелк­нул ногтем по циферблату "СИгаго* Реггедаих", ук­рашавших его запястье.

—  У меня дела, уважаемый Иван Иванович! Давайте решайте...

Человек в штатском вздохнул и с видимой не­охотой выдавил из себя:

—    Свободны. Надеюсь, вы сделаете для себя необходимые выводы.

—    А это?

—  Забирайте... "Макаров" исчез в кобуре.

—  Может, по рюмочке? — неожиданно и Со­всем простецки предложил Николаев, лишний раз доказывая, что он именно тот, за кого себя выда­ет. Люди, выкованные в горниле советской но­менклатуры, всегда считали, что на их этаже влас­ти все свои, и с ними необходимо дружиться и кумиться, по возможности никому не наступать на мозоли и всегда расходиться красиво. В этом была их огромная сила, ибо, как давно известно, сила в единении.

Иван Иванович, который был, по сути, таким же номенклатурным чиновником, как и Нестор Матвеевич, только служил по другому ведомст­ву, вполне оценил этот жест, поднимавший его до уровня крупной акулы от ВПК. И хотя он веж­ливо отклонил предложение насчет рюмочки, со­славшись на долг службы, но вышел из кабинета и лично проводил Нестора Матвеевича до само­го выхода, где с улыбкой пожал ему на прощание руку. Расстались они так, что лучше просто и быть не могло.

Сбежав по ступеням крыльца Дома правитель­ства, Николаев нетерпеливо завертел головой по сторонам. Но не успел он заметить свой лиму­зин, как темно-синий "крайслер" уже остановил­ся возле него, и человек, сидевший на заднем сиденье, открыл изнутри дверцу.

Через несколько минут "крайслер" на предель­но допустимой скорости мчался по магистрали.

—    Как прошел визит? Удачно? — поинтересо­вался тот, с кем Николаев уселся на заднее сиде­нье лимузина.

Кое-какие вопросы порешал, — тяжело вздохнув, ответил генеральный. — Налоги, пени, штрафы... Мать их за ноги и в Бога душу!

Его сосед, тощий и невзрачный человек лет пятидесяти, промолчал, поглядывая в окно. На нем был надет такой простенький и потертый кос-тюмишко, что в голову невольно закрадывались мысли о Тишинском рынке, и даже, может быть, не совсем безосновательно. И хотя Константин Анатольевич Гливаков (так звали этого господи­на), имея степень кандидата исторических наук, служил в ИМЭМО, не самом рядовом научном учреждении, должность он имел самую рядовую — научный сотрудник, и даже не старший. Впро­чем, Гливакова это обстоятельство, кажется, ни­сколько не огорчало, а самолюбие ученого впол­не удовлетворялось тем, что некоторые люди очень часто прислушивались к его мнению. Сре­ди последних был, между прочим, и покойный вице-премьер Шилов, погибший не столь давно при очень странных обстоятельствах.

После смерти Шилова получилось так, что Гли­ваков как бы по наследству перешел к Николае­ву, сделавшись его политическим советником. При этом поначалу вышла небольшая заминка с оплатой, но потом все уладилось.

Надо заметить, что Нестор Матвеевич без из­лишней огласки владел в родном городе доброй половиной акций процветающего пивного заво­да, оснащенного в пору перестройки и борьбы за научно-технический прогресс самым современ­ным зарубежным оборудованием. Кроме того, он прибрал к своим рукам через подставные лица едва ли не все акции предприятия, которым ру­ководил.

Тем не менее генеральный директор не захо­тел платить Гливакову из собственного кармана. И не из жадности вовсе, а просто потому, что такое никак не укладывалось у него в голове.

Так Гливаков вдобавок к своей научной дея­тельности сделался менеджером заводского от­дела внешнеторговых связей. Но от этого голов­ной боли прибавилось только у Николаева, ко­торый с тех пор должен был каждый раз убеж­дать собрание акционеров, что никому неведо­мый менеджер приносит объединению огромную пользу, а потому вправе рассчитывать на сораз­мерную его непомерным трудам оплату.

—  Удалось что-нибудь узнать о Молодцове? — прервал затянувшееся молчание Гливаков.

Николаев повернулся к нему всем корпусом, показывая, что этот вопрос задел его за живое.

—    Я не мог особенно гнать волну, вы пони­маете, спрашивал как бы между прочим, мол, дав­но что-то не видно и все такое прочее...

Вспомни семидесятый год...

—    Значит, кого-то подобный расклад не оста­новил, — пожал плечами Нужкин.

—    Значит, — кивнул старый адвокат.

—    У вас есть какие-нибудь соображения?

—    Нет.

—    А если спросить у самой Клаши? Скажем, лишняя рюмка не слишком бы ей повредила...

—    Не могу. Уж лучше выгнать...

—  Так выгоните, и дело с концом! Зачем вам эта головная боль?

Соломонов пристально посмотрел на своего гостя.

—    Яша, неужели ты так ничего и не понял?

А что я должен был понять?

—  Ты видишь за всем этим одну лишь похоть? Нужкин секунду помолчал.

—  Я думаю, похоть тоже имеет место, — нако­нец ответил он.

—  Наверно.

—    Наверно? — Нужкин усмехнулся. — Убери­те похоть, и что-нибудь останется?

—    Останется. Останется ее опрокинутое лицо, те ее глаза и влажные губы...

Нужкин беспокойно завозился на стуле.

—  Я тебе сказал, что это навсегда, — продол­жал Соломонов. — Это беззащитность, Яша. Без­защитность перед божеством. И никакая опас­ность не заставит меня от нее отказаться. Лучше быть хрупкой фарфоровой вазой, чем ударопроч­ным пластмассовым горшком. Это мой выбор.

Нужкин не без раздражения хмыкнул.

—  Возвышенно... Но кто же божество? Соломонов бросил на него быстрый взгляд.

—    Я, — проговорил он. — Я беззащитен перед самим собой. Назови эту беззащитность роком, судьбой, фатумом... Мне кажется, кто-кто, а ты должен меня понять...

—    То есть?

Старый адвокат смотрел пристально, и гость вынужден был отвести глаза.

—  сЯков Борисович, а тогда просто Яша — симпатичный тоненький юноша с пышной каштановой шевелюрой, вью­щейся над высоким лбом. Я хорошо помню тебя, у меня отличная зрительная память. — Соломо­нов улыбнулся. — Ты был завидным женихом.

Нужкин вздохнул и ничего не сказал.

—    Все было при тебе! — продолжал Соломо­нов. — Позади армия, которая оказалась очень даже не лишней, поскольку там ты вступил в пар­тию. Что такое два года по сравнению с будущей перспективой? Смешно даже говорить! Потом Московский университет, филологический фа­культет... На каком курсе с тобой случилась ис­тория?

—    На четвертом, — неохотно ответил Нужкин и снова вздохнул.

—    Уже четвертый! И уже член партии... В се­мидесятом году это дорогого стоило. Блестящая карьера тебе была обеспечена. Тем более что и способностями тебя Бог не обидел. А какие зна­комства! Если мне не изменяет память, ты учил­ся в одной группе с дочерью тогдашнего премьер-министра...

—    Да-да, — пробормотал Нужкин.

—    И с бытом все было налажено. Квартира на Большой Полянке, напротив церкви Григория Неокесарийского. Чудные фрески, чудные. В цер­кви, я имею в виду.

—    К чему вы клоните? — поднял голову Нуж­кин.

—    И вдруг все летит коту под хвост, к черту, в тартарары! — продолжал старый адвокат, не об­ращая внимания на то, что воспоминания явно не доставляли удовольствия его гостю. — Наш блестящий молодой человек, под видом киноре­жиссера, занятого поисками актеров для нового фильма, приводит к себе на квартиру мальчика и делает ему предложения, которые вполне одно­значно трактуются уголовным кодексом. Бедный ребенок в ужасе прыгает в открытое окно, благо квартира располагалась на втором этаже, и падает прямо на лотки торговок. Возбужденная толпа идет на штурм квартиры, но наш джентльмен выхо­дит из своего убежища и добровольно предает себя в руки закона. Я излагаю близко к истине?

—    Вполне. — Побледневший Нужкин потянул­ся к пачке сигарет и закурил. — Только мне не совсем понятно, с какой целью вы это делаете.

—    Все ты понимаешь, — махнул рукой Соло­монов. — И тогда ты прекрасно понимал, чем рискуешь. Понимал, когда поднимался по лест­нице с тем мальчуганом, на каждой ступеньке понимал, и когда распахивал перед ним двери квартиры, и позднее, в комнате, когда предло­жил ему раздеться. Каждую секунду ты понимал, чем рискуешь и как все это может кончиться, и все же не остановился... И я знаю, почему.

—    Да?

—    Просто потому, что ты не мог. Ты был без­защитен перед самим собой, перед тем даром, который тебе послали небеса. — Соломонов не­ожиданно оживился. — Ты помнишь Гомера, у него в "Илиаде" Гектор укоряет Париса: уволок бабенку, трах-тарарах, а из-за этого теперь такой кавардак начался?

—    Помню. У меня по "Илиаде" была курсо­вая работа.

—    А что ему ответил Парис? Паренечек такой вроде робкий, а тут как гаркнет на своего круто­го братца: это, говорит, была воля небес, кото­рую я покорно исполнил. Никто этой воли про­тивиться не смеет. И Гектор прикусил язык. По­тому что смыслил много больше нынешних ос­толопов.

—    Итак, это воля небес?

—    Это ты сам. И ты обязан принять себя, с рыданиями или со стиснутыми зубами, но при­нять. Ибо мы беззащитны перед самими собой. Из этой мутной водицы, которую мы привыкли называть нашей жизнью, Боги вытаскивают нас на беспощадное солнце истины, используя са­мые различные приманки. Но особенно хорошо мы берем на грязнотцу. Такова уж наша приро­да. И в этом нет нашей вины, поскольку мы со­творены небесами.

—    Но, помнится, на суде вы говорили несколь­ко иначе, — заметил Нужкин.

—    Что бы я ни говорил, — равнодушно пожал плечами Соломонов, — важно то, что тебя осво­бодили из-под стражи в зале суда. Чему я и по сей день искренне рад. А то, что тебя отовсюду поперли, мой бедный друг, — из университета, из партии, — так это вопросы по ведомству това­рища Брежнева или товарища Маркса.

—  Это вопросы по ведомству небес, — улыб­нулся Нужкин. — Поверьте, Лев Михалыч, я ни о чем не жалею.

Соломонов кивнул.

—    Что Бог ни делает, все к лучшему, — заме­тил он, наполняя рюмки.

—    Но есть у меня один вопросец и к вам, — проговорил Нужкин, когда рюмки опустели. — Собственно, помимо удовольствия видеть вас, я затем и приехал, чтобы задать его.

—    Долго же ты к нему подбирался, душа моя, — засмеялся Соломонов. — Задавай свой вопросец, я весь внимание.

—    В той истории, как вы знаете, нас было двое, — помедлив, негромко произнес Нужкин.

—    Знаю, как же, — кивнул адвокат. — Он, кста­ти, и заплатил мне гонорар. Однако сам нигде, нигде не был упомянут. То есть мальчика вы за­манивали оба, но твоему подельнику удалось ос­таться в тени.

Куцы же старому иудею податься?

—    По ей, проклятой. Куцы же старому иудею податься? А ты, я думал, в благословенных Шта­тах обретаешься.

—    Обретался. И обретаюсь.

—    С гражданством?

—    Уж лет пятнадцать.

— О! А в Расею какими ветрами?

—    По делам фирмы. Расскажу чуть позже. Раз­говор может получиться долгий.

—    Да мне, душа моя, без особой надобности. Приехал — и хорошо. Я просто рад тебя видеть.

—    А вы отсюда, как я понимаю, — ни-ни?

—    Да ни Боже мой! С какой стати? От добра, как говорится, добра не ищут.

—    Да уж, — протянул Нужкин, снова огляды­вая гостиную. — Устроились так, что слов нет. Собственный особняк в Неопалимовском пере­улке, в десяти минутах ходьбы от Смоленской пло­щади. Скажи кому, не поверят.

—    А ты, душа моя, не завидуй. Во-первых, за­висть — это грех, а во-вторых, тебе ли завидовать мне, старику и горькому сироте?

—    Ну уж и старику! — пыхнул сигаретным дымком Нужкин. — И не завидую я вовсе, а толь­ко тихо удивляюсь. Как это до сих пор на такое Богатство никто еще не покусился?

Адвокат усмехнулся.

—  У меня такие клиенты... Тот, кто покусит­ся, боюсь, до утра вряд ли дотянет. Я и собаки не держу. Вон калитка на одной щеколде. Даже на ночь засов не задвигаю. И оружия в доме ника­кого нет. Ни к чему!

— Серьезные, видать, у вас клиенты.

— Ой, серьезные! — Соломонов как будто при­горюнился и покачал головой.

—  И все же я маленько позавидую, — Нужкин засмеялся и, наклонившись, хлопнул по колену Соломонова, прикрытому полой халата. — Виду, виду! И ничему более. Присмотрелся я к вам, дорогой Лев Михалыч, и чего-то понять никак не могу. У меня такое впечатление, что четверть века назад, когда мы расставались, вы старее вы­глядели, ей-Богу! Но такого ведь не может быть. Растолкуйте же мне, что за чудесные превращения произошли с вами? В трех кипятках вы, что ли, искупались? Или же это какой-то обман зрения?

Соломонов вдруг неудержимо рассмеялся.

—  Правду, правду говоришь? Я точно так мо­лодо выгляжу, да?

Нужкин дернул плечами.

—    Век свободы не видать, как выражаются ваши клиенты. Зачем мне вас обманывать?

—    А она не верила, не верила! — хлопнул он в ладоши. — Говорила, что этого не может быть.

—    Кто "она"?

—    Там, в спальне... Мы пойдем к ней, хлоп­нем сейчас еще по одной, и я тебе покажу. — Соломонов поднял палец и, выпучив глаза и по­низив голос, произнес: — Ты увидишь, что это сокровище неоцененное и брильянт небесный!

Нужкин поджал губы и подозрительно про­скрипел:

—    И где же вы обрели этот брильянт?

—    Это потом! Сначала ты должен увидеть ее, тогда ты все поймешь. Но вот что я тебе хочу сказать... — Трясущейся от возбуждения рукой, расплескивая на салфетки золотистую жидкость, Соломонов наполнил рюмки и выпил первый. Нужкин не замедлил последовать его примеру.

—    Так что вы хотели сказать? — спросил он, закусив грибком.

—    Это что-то невероятное, — замотал головой Соломонов. — Я всю жизнь прожил без женщины, всю жизнь! И вот когда небо, сжалившись, нако­нец, послало мне ее, как беременность Сарре...

—  Как что? — изумился Нужкин.

—    Не перебивай! Я вдруг открыл, что мне це­лая бездна лет, почти шестьдесят восемь, и я по­чувствовал себя дедом Ноя, Мафусаилом, со всем отсюда вытекающим...

—    Скажите пожалуйста! — фыркнул Нужкин. — И что же отсюда вытекает? Или уже вытекло?

Соломонов вдруг насупился.

—    Зачем ты надо мной смеешься? Ты ведь пре­красно понимаешь, что я имею в виду.

—    Виноват, — смутившись, произнес Нуж­кин. — Больше не буду.

—    Боже мой, ты даже не представляешь себе, какое это чувство, — впиваясь взглядом в Нуж-кина, возгласил Соломонов. — Поверишь ли, когда я смотрю на нее, мне даже не хватает воз­духа — от счастья, от счастья! И я спрашиваю себя: неужели она моя, моя бесповоротно, и я могу обладать ею?

Нужкин втянул щеки и крепко, до боли при­кусил их, боясь расхохотаться, настолько комич­но выглядел Соломонов в своей горячности, в своем порыве.

—    И что же? — осторожно спросил гость.

—    Стоп машина! Нет, это адова мука! — Со­ломонов снова затряс головой. — Владеть, лас­кать, держать в объятиях... И не мочь... Пред­ставляешь себе?

—    Очень даже представляю. И как же?..

—    Меня свели с настоящим волшебником, на всю Москву он один такой. Мощный старик! Бо­родища — во, по причинное место, глаза горят, как уголья, а голос, точно из печной трубы... Но — белый маг, белый. С черным — ни под каким видом, это грех, все равно что дьяволу душу за­ложить, а с белым не возбраняется.

—    Я в этом ничего не понимаю, — как бы за­скучав, вздохнул Нужкин. — Души — это не по моей части.

—    И не надо понимать, прекрасный мой, ни­кто не требует от тебя понимания! И я ничего не понимаю, а только плачу по сто долларов за каж­дый возвращенный месяц и молодею!

—    По сто долларов?

—    Это, считай, даром, — засмеялся Нужкин. — И сейчас мне по магическому счету не больше сорока.

—    Выходит, вы меня моложе.

—    А сколько тебе, я забыл?

—    Совсем под пятьдесят, — пригорюнился Нужкин.

—    Очень даже может быть, что моложе, — со всей серьезностью заявил Соломонов.

—    И вы в это верите?

—    Он меня спрашивает! Смешно слушать. За­чем мне верить? Я это делаю! Особенно по ут­рам. Ты как раз пожаловал в самый интересный момент...

—    Так вы меня, ради Бога, простите, Лев Ми-хаты ч! — всполошился гость. — Я и помыслить не мог... Приехал так рано, боясь не застать вас...

—    Не переживай, душа моя, я теперь всегда успею наверстать. Что мне время? Купим! А сей­час пойдем к ней, я вас познакомлю.

—    Удобно ли? — усомнился Нужкин. Смех смехом, а он вдруг испугался, что старый адво­кат в запале возьмется на деле продемонстриро­вать ему вновь обретенные возможности.

—    Какие церемонии, Боже мой! — решитель­но положил конец его колебаниям Соломонов. — Это что, каменный век? Будь проще, Яшенька, и народ к тебе потянется.